РАССКАЗ
Заживо погребённый. (Рассказ)
Варшава, 1923 г.
Недавно я встретился в вагоне железной дороги с моим старым приятелем и школьным товари-щем, с которым давно не видался. Ехали мы с ним в одном купе довольно долго, и в пути он рассказал мне следующий случай, характеризующий современную сельскую жизнь:
«Минувшим летом, – рассказывает Ч., – посетил я село В., в котором провёл детство и молодые годы. Было утро. Я сидел один на каменной скамейке церковного пого́ста, в тени громадной старой липы. Всё было здесь по-прежнему. Лишь там, в уголке пого́ста, появилась чья-то могилка под белым каменным крестом и такой же плитой. На плите я прочёл: «Священник Христофор Павлович, 72 лет. Мир праху твоему, пастырь добрый». Я стал вспоминать этого, действительно доброго, пастыря, и тихой грустью повеяло на меня от этих воспоминаний. Много хорошего сделал в приходе о.Христофор, но ещё больше огорчений и неприятностей получил он от здешних прихожан. После своей многотрудной и многопечальной жизни добрый пастырь нашёл себе покой только в могиле, вблизи этого, им же построенного, храма. Тихо вокруг, только в густой листве деревьев какая-то одинокая птичка поёт свою незатейливую, грустную песенку, будто жалуется на свою долю. Но, вот, стукнула калитка, и на погост вошёл селянин. Он снял фуражку, повесил её тут же на калитке, потом три раза перекрестился, как-то подозрительно оглядел меня и стал взбираться на колокольню. Скоро знакомая мелодия колокольного звона пронеслась над селом и отозвалась эхом в соседней роще. Перезвонивши три раза во все колокола, селянин сошёл на землю, подошёл ко мне, поздоровался и сел на скамейке рядом со мною.
Это был человек крепкий и проворный с признаками военной выправки, на вид не старше 40-ка лет, между тем, как его усы и густые вьющиеся волосы на голове были белы́ как у 80-тилетнего старца. Что-то знакомое мне было в его лице, осанке и в движениях.
– Простите, господин, – обратился он ко мне, – не сын ли вы покойного нашего помещика Ч.?
– Да, – говорю, – а вы кто такой?
– Теперь я – церковный староста, а лет 20 назад, по окончании 2-классного училища, служил пис-цом в волостном правлении и не раз бывал с поручениями у вашего отца. Разве вы забыли Дамиана Павлика́?
– А, теперь вспоминаю. Отчего же вы так поседели? Сколько вам лет?
– Я ещё не очень стар: 1-го ноября будет мне 45 лет. А седина – это знак великой милости Божией ко мне, грешному и недостойному. Наказал и вразумил меня Господь, а для того, чтобы я не забыл это-го, Бог дал, что я поседел. Наказал же меня Господь за то, что я был хуже всех зверей и скотов, какие только живут на свете, ибо зверь не отрекается от Бога, Творца и Промысли́теля своего, а я отрёкся от Него и сделался безбожником. Хуже всего то, что я хвали́лся своим безбожием, подобно тому, как, сидя в тюрьме, бесстыдные негодяи-воры и душегу́бы хвалятся друг перед другом своими преступлениями.
По старой дружбе расскажу вам по порядку всё как было.
В 1912 году, по отбы́тии воинской пови́нности, я возвратился домой и женился, а в 1915 г. был вновь призван из запаса на военную службу. Жаль было мне покидать мою жену Софию, добрую, ум-ную и трудолюбивую хозяйку, с малюткой дочерью Матро́нькой, но делать было нечего, и я отправился на фронт. К этому времени командный состав русской армии сильно изменился. Старые офицеры в большинстве выбыли из строя, а на их место появилось много новых, преимущественно, из сельских учителей и мелких чиновников, людей малообразованных, на́скоро прошедших курс ю́нкерского училища и произведённых в пра́порщики.
Почти все они были безбожники, или старались каза́ться такими, для того, чтобы их считали учё-ными и очень умными. Такая уже тогда мо́да пошла, да и вообще, чем человек глупе́е, тем больше ему хо́чется, чтобы его счита́ли умным. Я это и по себе знаю, потому что и я был таким. Такие офицеры ста-рались угождать солдатам и, конечно, не пользовались их уважением: прийдёт, бывало, такой «учёный» прапорщик в землянку к солдатам и говорит им, что Бога нет, что Его попы́ выдумали для своей коры́сти, что никакого Иисуса Христа тоже никогда не было и проч., а солдаты слушают всю эту чепуху, раскрывши рты, и гого́чут, когда «учёный» кощу́нствует и грубо издевается над святынями. Потом эти же солдаты, рассеявшись по сёлам и деревням, изображают из себя таких же учёных и, таким образом, разносят заразу безверия.
В нашей роте таким проповедником был прапорщик Мясников, уже не молодой, из приказчиков, человек без стыда и совести. Стыдно мне признаться, но должен сказать, что, по возвращении в 1918 году домой в село, я стал подража́ть Мясникову. Был я уже тогда фельдфебелем, имел четыре георгиев-ских креста за храбрость и держал себя с достоинством.
В церковь я ходил только потому, что боялся жены, которая была очень на́божна и за про́пуски богослуже́ния меня брани́ла. Но зато в церкви стоял я, опираясь об стену или заложи́вши за спину ле-вую руку с фуражкой, а правой и́зредка и небре́жно пома́хивал между верхними пуговицами мундира, как это делали у нас в полку офицеры.
После богослужения я выходил на церковный погост, закуривал папиросу, меня окружали прихо-жане, и я вступал с ними в разговор, высмеивая проповедь священника и подшучивая над религиозны-ми обрядами. Вскоре, однако, я заметил, что старшие прихожане избегают меня, тогда как молодые, сто́я и́здали, с жадностью прислушиваются к тому, что я говорю. Тогда я занялся молодёжью и здесь нашёл себе почтительных и доверчивых слушателей. О чём я с ними бесдовал, ка́к издевался над рели-гией и святынями, того повторять не стану: страшно мне становится при одном воспоминании об этом, и удивляюсь я, что гром небесный не поразил меня, и земля не поглотила меня. Воистину, велико́ дол-готерпение и милосердие Божие к грешникам.
Своего священника, этого доброго и кроткого старца, я возненавидел, а за что́, – того и сам не знаю, вероятно, за то, что его все любили и уважали. Впрочем, я объяснял это науще́нием диавола, так как покойный о.Христофор не сделал мне ничего худо́го , а я его один раз, и то так, ни за что́, ни про что́, сду́ру, очень обидел.
Это было поздней осенью.
Стою́ это я у себя во дворе, под навесом, вдруг вижу идёт по улице о.Христофор. Когда он поров-нялся с моими воротами, я взял да и спустил с цепи собаку. А пёс был чистый зверь: чужой не подходи. Залаял он и полетел прямо на священника. Я уже было и сам испугался: думал, изорвёт в клочки стари-ка. Но тут случилось нечто такое, чего я до сих пор понять не могу. У батюшки была в руках длинная палка, но он не поднял её, чтобы защищаться, а, остановившись, оперся на неё и, спокойно глядя на со-баку, сказал: «Ну, чего тебе, глупенький?» Пёс понюхал палку и одежду священника, потом завизжал, как-будто застыдился чего-то, возвратился во двор, залез в свою будку и уже не выходил оттуда до ве-чера. Признаю́сь, стало мне как-то не по себе. Как же так, думал я: фельдфебель, георгиевский кавалер, и, вдруг, такое мальчишество, такая хулиганская выходка. Очевидно, бес не на шутку овладел мной.
Между тем, последствия моего пагубного влияния на молодёжь стали обнаруживаться. Молодые люди, проходя мимо церкви, не снимали шапки и не крестились, а при встрече со священником отвора-чивались от него и делали вид, что не замечают его. В церковь стали ходить реже, а если и приходили, то становились кучкой у дверей, принимали самые непринуждённые позы и во время чтения Св. Еван-гелия, а особенно проповеди, шептались, делали гримасы и обменивались насмешливыми улыбками. В то же время в селе стали учащаться случаи воровства, пьянства, драки и дерзкого неповиновения роди-телям.
Был один неслыханный в нашем селе случай, что сын побил родного отца за то, что тот не давал ему денег на водку. Было тоже, что несколько пьяных парней вломились ночью в дом одного хозяина и потребовали у него денег, которые и получили. За это они сидели два года в тюрьме. Был, наконец, страшный случай: один парень зарубил топором своего отца, за что военный суд приговорил виновного к пожизненной каторге. Всё это делали безбожники. Да и трудно ожидать от безбожника чего-нибудь хорошего, ибо кто не верит в Бога, тот и не боится Бога, а поэтому, может решиться на всякое преступление. Таким образом, действительным виновником всех этих происшествий был я, распространивший в селе безбожие. Я должен был понести наказание за мой тяжкий грех, и час возмездия приближался.
Началось с того, что моя семейная жизнь была разбита. Случилось это следующим образом.
До моей Софии стали доходить стороной слухи о моём поведении. Вначале она этим слухам не верила, так как в её присутствии я никогда не позволял себе выходок против религии, а, наоборот, при-творя́лся набожным. При всём том, жена моя стала относиться ко мне подозрительно, а один раз, по по-воду этих слухов, даже сказала: «Слушай, Дамиа́н. Если бы это была правда, то я прежде всего побила бы тебе голову, а потом бросила бы тебя раз навсегда». Я посмотрел тогда на Софию и понял, что она не шутит. И она доказала это на деле.
Было это на пятой неделе Великого поста, в пятницу. Накануне этого дня брат Софии, живущий в соседнем селе, вёрст восемь отсюда, прислал за ней подво́ду с просьбой чтобы она приехала. София взяла и Матро́ньку и уехала, предполагая вернуться на третий день, т.е. в воскресенье. Однако, случи-лось, что она вернулась на другой же день и застала у меня двух приятелей-безбожников, которые, пользуясь отсутствием хозяйки, зашли ко мне в гости и принесли с собой водку и скоро́мные закуски. И пошёл у нас весёлый пир, посыпались грубые насмешки над религией и над святынями.
Мы уже изрядно выпили и не заметили, что в сенях, за непритворенной дверью, стоит хозяйка и всё слышит.
Вдруг дверь распахнулась и в хату вбежала София.
Не давая нам опомниться, она схватила железную кочергу и беспощадно избила ею сначала гос-тей, а когда те, наконец, выбежали из дома, то принялась за меня и била меня по чём попало до тех пор, пока я не догадался спрятаться под стол. Тогда она бросила кочергу, а сама упала на лавку и громко за-рыдала. Сбежались соседи и всё это видели. Я ушёл из дома, куда глаза глядят, а вернулся только позд-ним вечером. Жены я уже не застал: она забрала часть своих вещей и уехала к брату, сказавши соседям, что уезжает навсегда.
Я остался один, тело моё ныло от побоев, из головы в двух местах сочилась кровь, но всё это было пустяки в сравнении с тем жгучим стыдом, который я испытывал при мысли, что завтра всё село будет знать о случившемся, и все, от ма́ла до вели́ка, будут смеяться надо мной, фельдфе́белем и старым солдатом, участником двенадцати больших боёв и многих мелких стычек. Не враг в честном бою за родину поразил меня штыком или пулей, а баба избила меня кочергой и, как негодную собаку, загнала под стол. Так наказал меня Господь за мою гордыню и безумие, но я не смирился и не раскаялся, а наоборот, я ожесточился, и какое-то неодолимое упрямство овладело мною. Дни проходили один за другим унылые, безотрадные. С рассвета до вечера я хлопотал по хозяйству, работал в поле и в огороде, сам готовил себе пищу. По вечерам нападала на меня тоска, и случалось, что, несмотря на усталость, я долго не мог уснуть, вспоминая семью, а особенно Матро́ньку. Но я решил не поддаваться этому настроению и поста́вить на своём. Так прошла неделя.
На шестой неделе Великого поста посетил мой дом священник, ежегодно обходивший в это время весь приход с молитвой. Я, признаться, не ожидал этого посещения, так как не сомневался, что батюшке известно моё поведение. Убелённый сединами старец-пастырь вошёл ко мне с присущей ему приветливой улыбкой, которая, кажется, всегда светилась в его глазах, за исключением тех случаев, когда, во время молитвы, в этих ясных голубых глазах блестели слёзы.
Батюшка перекрестился на образ, поздоровался со мною, прочитал молитву, потом Евангелие, и дал мне поцеловать крест.
После этого о.Христофор попросил позволения отдохнуть у меня и сел на лавке.
– Давно я видел тебя, Дамиа́н Петрович, – обратился он ко мне, – как поживаешь? Говорят, у тебя с женой неприятность вышла. Очень жаль. А я было радовался, глядя на вашу семейную жизнь, и дру-гим вас в пример ставил. Очень грустно. Из-за чего же вы поссорились?
– Да что тут скрывать, батюшка, – ответил я, – вам уже, конечно, добрые люди всё рассказали. На прошлой неделе жена уехала к своему брату, а ко мне зашли два приятеля, принесли водку, закуску и стали болтать, что кому на язык взбрело. Вдруг, откуда не возьмись, жена влетает в хату, как угоре́лая, хватает вот эту самую кочергу и давай драться. Известно, баба необразованная, вежливого обращения не понимает. Вот и всё тут. А потом собралась да и уехала к своему брату.
Выслушал это батюшка, да и говорит:
– Спасибо, сынок, что говоришь правду, как подобает умному и честному воину. А теперь скажи, голубчик, правда ли, будто ты говорил, что никакого Иисуса Христа никогда на свете не было, что Его выдумали, что чудес и воскресения Христова тоже не было?
Я ответил:
– Что Христа не было – это сказал не я, а другой, а всё остальное действительно я говорил.
– Ну, это всё равно, кто бы ни говорил, – сказал батюшка. – Позволь же и мне сказать несколько слов по этому поводу.
– Говори́те, – ответил я с вызывающей усмешкой и вперёд решил не соглашаться с батюшкой, что́ бы он ни говорил.
– Прежде всего, – сказал батюшка, – если не было Иисуса Христа, то откуда же взялись христиане, Его последователи? А они есть и были с того самого времени, когда жил на земле Иисус Христос. Об этом свидетельствуют не только евангелисты и апостолы, но также и языческие писатели. Апостолы Пётр и Павел приняли мученическую смерть в Риме при императоре Нероне, около 67 года по Рождестве Христове, за то, что проповедывали здесь веру Христову. Тогда уже христиан в Риме было много, и Нерон обвинил их в поджоге Рима. Это не сказка, а историческое событие. Если бы Иисуса Христа не было, то зачем было апостолам проповедывать Его? Не для того ли, чтобы потерпеть за это страдания и смерть, как это в действительности и случилось? Кто пошёл бы за выдуманным Христом? Не забудь, что все события Евангельской истории, ра́вно и чудеса́ Христовы, происходили в Палестине, и всякий, слышавший проповедь апостолов и читавший Евангелие, мог прове́рить на месте, пра́вду ли говорят и пишут ученики Христовы, и, если бы это была не правда, то их уличили бы во лжи. Однако, этого не случилось, хотя у Христа и Его учеников было много враго́в, которые охотно сделали бы это при первой возможности.
Кто говорит, что Иисус Христос – личность не действительная, а вымышленная, тот не знает истории и не знаком с настроением евреев времени земной жизни Иисуса Христа. Евреи тогда, как и раньше, ожидали пришествия Месси́и-Спаси́теля, но представля́ли себе Месси́ю земным могучим героем, царём-завоева́телем, который освободит еврейский народ от римского владычества и даст евреям господство над всеми народами. Поэтому, если бы иудеям нужно было выдумать Мессию-Христа, и если бы Его действительно выдумали, то этот вы́думанный Мессия-Христос был бы совершенно не похож на действи́тельного Христа, на Того, каким Он изображён в Евангелии, кро́ткого и смире́нного сердцем, сказавшего о Себе, что царство Его не от мiра сего́. Евреи потому, главным образом, и не приняли Христа Спасителя, Страдальца за грехи мiра, что Он был не таки́м, какого они ждали и жела́ли.
Итак, Иисус Христос – лицо не выдуманное, а действительное, историческое. Нужно быть боль-шим невеждой и весьма не умным человеком, чтобы утверждать, будто Иисуса Христа вовсе не было.
Но возвратимся к чудесам Христовым. Я уже сказал, что их-то тоже нельзя было выдумать. Возь-мём любое из этих чудес, ну, вот, хоть воскрешение Лазаря. Дело происходит в Вифа́нии, вблизи Иеру-сали́ма, где Лазарь, по-видимому, был изве́стен и пользовался уважением, так как мно́гие из иудеев пришли к сёстрам Лазаря, Марфе и Марии, чтобы утешить их в печали (Ин.11,19) . Те́ло Лазаря уже че-тыре дня лежало во гробе и разложи́лось. Несмотря на это, когда был отвален камень, то, по слову Спа-сителя, мёртвый ожи́л и вышел из пещеры. Из дальнейшего повествования евангелиста Иоанна видно, что в Иерусали́ме стало изве́стно о воскрешении Лазаря, так как за шесть дней до Пасхи в Вифа́нию пришли многие из иудеев, чтобы ви́деть воскресшего Лазаря (Ин.12,9) , а первосвященники постанови-ли убить Иисуса Христа (Ин.11,53) , а также Лазаря (Ин.12,10) .
Теперь рассуди хорошенько: мог ли писать всё это апостол Иоанн и другие евангелисты в своих Евангелиях, если бы это было неправда? Ведь в то время, когда писалось это, наверное, жили ещё люди, которые зна́ли Лазаря и его сестёр и, если бы описанное необыкновенное событие было вымышлено, они всем рассказали бы об этом, и никто не стал бы верить апостолам и слушать их проповедь, а в таком случае не было бы и последователей Христа, т.е. христиан. То же самое нужно сказать и о других чудесах Иисуса Христа, каковы, например: исцеление слуги со́тника в Капернауме, или воскрешение дочери Иаи́ра, нача́льника синаго́ги, и проч. Как со́тник, начальник римского гарнизона, так и нача́льник синаго́ги, были слишком изве́стны, чтобы можно было говорить и писать о них небылицы; а если это говори́лось и писа́лось, да при том, не было опровергнуто врагами Иисуса Христа и Его апостолов, то, стало быть, это действительно было.
Теперь перейдём к величайшему чуду Иисуса Христа – Его славному воскресению из мёртвых.
Что ты думаешь об этом чуде, Дамиан Петрович? – спросил батюшка.
– А что мне думать, – ответил я, – разве может мёртвый человек воскреснуть?
– Обыкновенный человек, конечно, воскреснуть не может, но не забывай, что Иисус Христос не был обыкновенный человек, а Богочеловек, т.е. воплоти́вшийся и ставший человеком Бог, и воскрес Он силою Своего Божества́. Однако, если по-твоему, Он был то́лько человек, то откуда же верование христиан в воскресе́ние Его из мёртвых?
– А кто это знает, – ответил я, равнодушно пожимая плечами. – В Евангелии написано так, а на деле могло быть иначе. Одни говорят, что Он вовсе не умирал, а только был в обмороке, а в холодной пещере очнулся, встал и вышел оттуда. Другие говорят, что стража у гроба заснула, и в это время уче-ники Христовы взяли и унесли Его тело, а потом распустили слух, будто их Учитель воскрес из мёрт-вых. Так говорят, а как было в действительности, того я не знаю, потому что при этом не был, – заклю-чил я, смеясь и закуривая папиросу.
Я заранее торжествовал свою победу над священником, в уверенности, что он не сможет доказать действительности события воскресения Христова. Однако, о.Христофор посмотрел на меня с каким-то сожалением, покачал головой и сказал:
– Оба эти предположения – сущий вздор.
Начнём с первого.
Выходит, что Иисус Христос, этот, по-твоему, обыкнове́нный человек, измученный страданиями предшествующей ночи и дня, а потом распятый на кресте между двумя разбойниками, впал в обморок. Воины, присланные Пилатом, чтобы переби́ть го́лени распятым и тем уско́рить их смерть, сделали это обоим разбойникам, у которых нашли какие-то признаки жизни, но не сделали этого Иисусу Христу, у Которого никаки́х признаков жизни не нашли. Но один из воинов, по всей вероятности для того, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно смерти Иисуса Христа, копьём пронзи́л Ему рёбра. Иосиф и Никодим сняли с креста тело Христово, помазали его ароматными веществами, завернули в погребальные пелены и положили в пещере, а вход в пещеру закрыли камнем, настолько больши́м, что несколько женщин-мироно́сиц не в силах были отвалить его (Мк.16,3) .
Оказывается, однако, что и воины, осматривавшие на кресте тело Христово, и Никодим с Иоси-фом, помазывавшие его ароматами, все они ошиблись: Иисус Христос, несмотря на поте́рю кро́ви, на искале́ченные руки и ноги, а также на смерте́льную рану в боку от копья, был не только жив, но здоров и силён настолько, что, освободившись без посторонней помощи от погребальных пелен, и, как оказа-лось потом, аккура́тно сложи́вши их, отвалил камень и вышел из пещеры на тре́тий день после Своего погребе́ния. Это было бы чудо едва ли меньшее, чем описанное в Евангелии воскресе́ние Иисуса Хри-ста из мёртвых, и, во всяком случае, для человека обыкнове́нного, каким, по-твоему, был Иисус Хри-стос, – совершенно невозмо́жное.
Не забудем тоже, что гроб стерегли́ вооружённые солдаты. Что же они делали в это время?
И зачем выдумывать этот вздор?
Не проще ли признать, что Иисус Христос, Сын Божий и Бог, силою Своего Божества́ воскре́с из мёртвых?
Но безбожник выду́мывает какую угодно бессмыслицу, лишь бы не призна́ть Божества Иисуса Христа.
Священник задумался на минуту, а потом сказал:
– Человек я простой, сельский, и ваших военных порядков не знаю. Скажи мне, пожалуйста, Да-миа́н Петрович, случалось ли тебе нести такой караул, где ты был не один, а человек 25 солдат и с вами офицер?
– Конечно, случалось, – ответил я, – это бывает.
– А в каких случаях это бывает? – спросил батюшка.
– Это бывает тогда, – ответил я, – когда требуется уси́ленная охрана. Вот, например, когда прихо-дится караулить место, где хранятся взрывчатые вещества, ну, пороховой погреб, арсенал, что ли. Слу-чается, что целая рота несёт такой караул. Там уж не зевай, смотри в о́ба.
– А почему так строго охраняются эти места? – продолжал спрашивать о.Христофор.
– Да очень просто, – говорю, – потому что злоумышленники могут взорвать погреб и наделать большой беды.
– Я думаю, – заметил священник, – что там офицер и солдаты могут, вот э́так, прилечь себе, да и засну́ть немножко. Ведь надо же отдохну́ть бедному солдатику?
Я рассмеялся.
– Да что вы, – говорю, – батюшка, Господь с вами. Слыханное ли это дело? Вы не знаете военной службы. Это совершенно невозможно. За это бы под суд всех, да в арестантские роты, а в военное время – расстрел. Да и как тут засну́ть? Ведь караул проверя́ют и каждые два часа сменя́ют. Нет, батюшка, это вы по-своему, по-деревенски так рассуждаете: «надо, мол, отдохнуть бедному солдатику». Вишь, что выдумали.
– Да, ведь, это не я выдумал, а безбожники, – заметил о.Христофор. – Видно и они рассуждают по-деревенски.
Я только тут сообразил, что попался, но было уже поздно.
Батюшка продолжал:
– Надо тебе знать, что для иудейских первосвященников, священников и всех этих книжников весть о воскресе́нии Господа Иисуса была страшне́е, чем взрыв порохового погреба, ибо они боялись потерять свою власть и своё влияние на народ. Поэтому они приняли все меры, какими наде́ялись вос-препя́тствовать э́тому собы́тию. У Гроба Господня был поставлен караул из 30-ти солдат под началь-ством со́тника, т.е., по-нашему, капитана.
О том, чтобы воины засну́ли на карауле, не могло быть и речи, так как это были римские солдаты, а в римских войсках дисциплина была чрезвычайно строгая. Кроме того, римским солдатам в высокой мере были присущи сознание до́лга и понятие о воинской че́сти. Для примера расскажу следующий случай.
Около времени земной жизни Господа Иисуса Христа в Италии произошло страшное извержение вулкана Везу́вия, причём были сначала засыпаны пеплом, а потом залиты жидкой грязью и, наконец, сверху раскалённой лавой два города: Геркуланум и Помпея, лежавшие у подошвы горы. Случилось это ночью, однако, большинство жителей успели спастись, а погибли только немногие.
В половине прошлого столетия на месте погибших городов были произведены раскопки, и, вот, у городских ворот Помпеи был найден окаменевший труп часово́го солдата в стоя́чем положении. Оче-видно, городские власти забыли снять караул, а солдат не захотел самовольно покинуть свой пост и по-гиб, хотя имел полную возможность спастись бегством.
Таковы были солдаты, стоявшие на карауле у Гроба Господня.
Смерти они не боялись, но то, что случилось перед их глазами, было явлением сверхъестествен-ным и привело в ужас этих бесстрашных людей.
Перед рассветом дня, первого после субботы, земля вздрогнула от сильного подземного удара, и от двери гроба, запечатанной печатью первосвященника, засиял све́т настолько я́ркий, что глаз челове-ческий не в силах был его вынести. Поражённые этим све́том, солдаты упали на землю, а когда не-сколько пришли в себя, то увидели ангела, который могучей рукой отбросил от двери Гроба камень и победоносно сел на нём. Вид ангела был, как молния, а одежды белы, как снег.
Объятые ужасом, солдаты побежа́ли к первосвященникам и рассказа́ли о случившемся.
Первосвященники и старейшины иудейские до того растерялись, что не могли выдумать ничего лучшего, как уговорить солдат, чтобы те распространяли в городе нелепую ба́сню, будто ученики Хри-стовы, пользуясь сном караульных солдат, унесли тело своего Учителя. За это солдатам дали денег и обещали безнаказанность за самовольное оставление ими поста (Матф.28:11-15) . Солдаты, действи-тельно, не были наказаны и говорили в городе так, как научили их первосвященники, хотя неле́пость их рассказа была очевидна.
В самом деле: если солдаты спа́ли, то не могли видеть, как ученики Христа унесли Его тело.
Если же ви́дели, то, стало быть, не спали, а в таком случае, почему они не помеша́ли ученикам сделать это?
Как могли решиться ученики, эти ро́бкие мирные рыбаки, подойти ко Гробу, когда они зна́ли, что там находится вооружённая стра́жа?
Зачем понадобилось ученикам уносить мёртвое тело? Разве могли они этим доказать, кому бы то ни было, факт воскресения Христа из мёртвых? Ниско́лько: исчезнове́ние те́ла Христова из пещеры ещё не доказывало, что Христос воскре́с.
Сами апостолы не только не́ верили этому, пока не уви́дели воскре́сшего Спаси́теля, но даже не верили тем, из своей среды, которые ви́дели Его воскресшим.
По воскресе́нии Своём из мёртвых, Господь Иисус Христос мно́го раз являлся Своим ученикам и, наконец, на их глазах вознёсся на небо.
Таким образом, и́стина воскресе́ния Христова не подлежит никакому сомнению.
О.Христофор замолчал.
Молчал и я, удивлённый всем тем, что говорил батюшка, и что мне самому никогда не приходило в голову.
Наконец, о.Христофор спросил:
– Ну, Дамиа́н Петрович, что же ты теперь скажешь о чудеса́х Господа Иисуса Христа и о воскре-се́нии Его из мёртвых? Имеешь ли ты что-нибудь возразить на то, что я сказал?
Возразить священнику я, конечно, ничего не мог, так как чувствовал, что он пра́в, но и признать себя побеждённым не позволяло мне самолюбие.
Я подумал и ответил:
– Вы, батюшка, человек в своём деле учёный и говорить умеете лучше, чем я, оттого и выходит, что вы пра́вы, а послушаешь иного безбожника, тоже учёного, который говорит противное , то, кажет-ся, что и он прав. Вот и не знаешь, кому верить.
– В том-то и вся беда, – сказал священник, – что вы верите всякому проходимцу, который выдаёт себя за учёного и болтает всякий вздор. Знай же, Дамиа́н Петрович, что величайшие учёные люди, ко-торых называют «светилами науки», были верующие.
Кроме того, серьёзный, мыслящий человек, хотя бы и не верующий, но че́стный, в таких случаях должен сказать то, что нехотя сказал ты: «Не знаю», – и только потому, что в истинах веры умный и че́стный человек может только сомневаться, а решительно отрицать их, – это уже, извини, не умно.
Почём ты, например, знаешь, что Бога нет? Ну-ка попробуй доказать это.
Я ответил:
– Если бы Он был, то Его бы видели.
Священник возразил:
– В мiре есть гораздо больше неви́димого, чем видимого. Вида́л ли, например, кто-нибудь элек-три́чество, от которого происходит молния, и которым в городах движутся трамваи? А во́здух, которым ты дышишь, вида́л ты когда-нибудь?
Но об этом поговорим в другой раз, а теперь скажу я тебе, сынок, вот что: проси́ у Бога ве́ры, и я буду просить за тебя. И озари́т тебя Господь Своею всесильною благодатию, и будешь ты верить и зна́ть так, как будто видел все эти чудеса Христовы собственными глазами.
Да ещё скажу тебе, как родной отец: брось ты это своё пустословие, не соблазня́й мла́дших. Вспомни, что на Страшном Суде мы будем отвечать перед Богом за всякое пустое слово, а за соблазн особенно строго накажет Господь. Помни тоже, что чем до́льше терпит Господь грехам нашим, тем строже потом накажет.
Ещё дам тебе отеческий совет. Осталось несколько дней до Св.Пасхи, зайди в церковь, исповедуйся и причастись Св.Таин Христовых. Сделай это, сын мой, прошу тебя, для меня сделай. Боюсь я за тебя.
Священник ушёл. Проводив его до ворот, я долго стоял во дворе и смотрел ему вслед, а, когда он скрылся из вида, меня охватила непонятная тоска одиночества. Я почувствовал, что этот старец-священник был единственный во всём мiре человек, жела́вший мне добра́ так, как может желать добра только отец своему сы́ну.
Но тотчас же в душе у меня зашевелилось другое чувство, недоброе. Стало мне досадно, что я не смог ничего возразить священнику, и я вспомнил то пренебреже́ние, с каким относились к духовенству офицеры моего полка, особенно в последнее время. Что сказал бы на это прапорщик Мясников? «На-ка́ркал старый во́рон. Тоже в советчики ле́зет. Вздумал пугать меня такими бабьими сказками, как Страшный Суд. Не́што, и в самом деле он будет? – Ну, какой там Суд? По́мер человек, зарыли его в землю, и делу конец».
Успокоивши себя такими размышлениями, я принялся за хозяйственные работы и скоро забыл священника.
На Страстно́й в церкви я не был и решил на Пасху тоже не пойти. К исповеди, конечно, тоже не пошёл.
Страстна́я неделя прошла в хозяйственных хлопотах. Наступила суббота – канун Пасхи.
Покончив с приготовлениями к празднику, я сел отдохнуть под навесом, на лавочке. Смеркалось. Послышался звон в один колокол, и в церковь стали сходиться люди для чтения и слушания Дея́ний апо́столов. Я вспомнил своё детство и раннюю молодость, когда и я в этот вечер с ра́достью спешил в церковь, чтобы там провести святую ночь и принять участие в чтении. Сладко заныло моё сердце от этих воспоминаний. В моей памяти вставали один за другим лучшие дни моей жизни.
А время шло незаметно.
Вот, ударили во все колокола. Это начался кре́стный ход вокруг церкви. В тихом воздухе отчётливо слышится пение хора: «Воскресе́ние Твое́, Христе́ Спа́се, а́нгели пою́т на небеси́...»
Я посмотрел на небо. Плеяды стояли по самой середине неба. Над юго-западным горизонтом вид-нелся Орион. Была полночь. На улицах царила глубокая тишина: все, кто только мог, пошли в церковь. Я знал, что теперь церковь переполнена молящимися. На всех лицах радость. На многократно повторя-емое приветствие священника: «Христо́с воскре́се» – все, как один, дружно и радостно отвечают: «Вои́стину воскре́се».
«Действительно-ли воскре́с Христос?» – мелькнуло в моём уме.
«Конечно, воскре́с», – ответил на это какой-то внутренний голос.
«Так что же ты не идёшь в церковь, чтобы разделить о́бщую ра́дость?»
Но тут же какой-то другой голос ответил: «Попро́буй, пойди́: засмею́т товарищи. Нет, уж держись одного́».
Между тем, рассветало. Постепенно побледнели и погасли на небе звёзды, лишь на востоке одна, красуясь и словно радуясь, горела утренняя заря́. Какое-то одинокое, косматое облако, грязного цвета, надвинулось на красавицу зо́рьку и закрыло её, но, вслед за тем, само загорелось багровым огнём и медленно растаяло в лучах восходящего со́лнца. Не знаю, почему, в эту минуту пришли мне на память слова священника: «Озари́т тебя Господь Своею всесильною благодатью, и будешь ты верить и зна́ть так, как будто видел все эти чудеса Христовы собственными глазами».
Но вот зазвонили во все колокола. Это начался крестный ход вокруг церкви, для освяще́ния пас-хальных яств. Скоро из церкви повалит народ, и сидеть дальше во дворе мне не приходилось, а потому я пошёл в хату.
Невыразимая тоска одиночества охватила меня, когда я вошёл в своё пустое жилище. Я вспомнил прошлые годы, когда, в это время, из церкви приходила Софи́я с Матро́нькой, приносила освящённые сне́ди, мы христо́совались и садились за стол, оживлённые и радостные. И я, старый солдат с железны-ми нервами, закалёнными в ураганном огне сражений, и видавший смерть тысячу раз, – я заплакал, как дитя, от этих воспоминаний.
Когда этот порыв прошёл, меня взяла досада на самого себя.
«Это что ещё за глупости? Фельдфебедь Павлюк, герой, известный самому Брусилову, раскис, как старая баба!»
Я закурил папиросу, разделся и лёг спать.
Ровно в десять часов разбудили меня приятели, пришедшие навестить меня. Их было четверо и, в том числе, Капито́н Шуля́к, бывший младший у́нтер-офице́р сапёрной роты. Каждый принёс заку́сок и обильную выпивку. После первой рюмки Капито́н сказал:
– Слушайте, товарищи! Пока го́ловы наши свежи́, обсу́дим сообща́ важное дело.
Все мы близкие соседи, и все мы терпим одно большое неудобство: нет у нас, поблизости, колод-ца, и воду мы должны возить версты́ за́ две. У меня огород большой, примыкает к улице и находится между вашими усадьбами. Вот, я выделю из своего огорода несколько квадратных саженей, и на нём сообща́ выроем колодец, для общего пользования.
Другие нам тоже помогут и будет всем хорошо.
Предложение было принято, и было решено на следующей неделе приступить к работе.
После этого началась попо́йка. Три дня праздников прошли в пьяном угаре. Было тут немало пу-стословия, шуток и насмешек над священными лицами и предметами.
Всё это я вспоминаю теперь, со стыдом и страхом.
Наконец, светлая неделя прошла, а на следующей неделе, во вторник, мы принялись рыть коло-дезь.
К нам присоединился ещё один сосед, Василий Каца́п, тоже сапёр, прибывший в наше село с большевицкими войсками в 1920 году и оставшийся у нас по болезни. Его прозвали «Пя́тницей» за то, что он, когда божи́тся, то для чего-то поминает Пя́тницу. Это человек хороший, верующий и любитель церковного пения.
Работа пошла успешно. В первый день было вырыто семь метров. Каждый из нас, по очереди, спускался в коло́дезь, копал и землю складывал в уша́т, который посредством во́рота поднимался наверх на крепком канате.
На глубине девяти метров начался слой твёрдого песку́, толщиной в шесть метров, а дальше по-шёл дикий сугли́нок.
В песчаном слое оказался громадный камень, который остался в стене и лишь небольшим горбом выставлялся наружу. Насколько глубоко сидел камень в стене, мы не поинтересовались узнать, и про-должали углублять колодезь.
В пятницу утром пришла очередь спуститься в колодезь Василию Каца́пу. Он, по своему обыкно-вению, повернулся лицом к церкви, снял фуражку и трижды перекрестился. Это вызвало обычные насмешки товарищей, но Василий не обратил на них никакого внимания. Он поплевал на руки, схватился за канат, и его спустили в колодезь.
Часа через два Василия вытащили, и настала моя очередь.
«А ты что-же не кре́стишься?» – спросил меня шутя один из соседей. Я ответил на это грубой и неприличной насмешкой над Св.Крестом, и меня спустили в колодезь. Было уже выкопано метров на пять глубже основания камня. Первый ушат с глиной, весом пудов не менее шести, пошёл вверх и, по-качнувшись, ударился о горб камня, отчего вниз посыпался песок. То же случилось со вторым и треть-им ушатом. Я заметил, что вокруг камня образовалась щель и очертания камня ясно обозначились, чего прежде не было. Камень имел около трёх метров высоты и в средней части имел такую же ширину. У основания был он значительно у́же и, как бы стоял на твёрдом слое суглинка, а вершина его закан-чиввалась остриём.
Меня охватило тревожное предчувствие: как бы этот стопудовый камешек не вздумал свалиться вниз. Тогда капу́т мне, разда́вит, как му́ху. Но думать было некогда: пустой уша́т был уже возле меня и мне кричали сверху: «Подава́й». Я быстро наполнил ушат глиной и крикнул наверх: «Есть».
«Живе́й, ребята!» – крикнул Капито́н.
Во́рот завертелся быстрее обыкновенного, уша́т полетел вверх и с размаху ударил в камень. Отту-да посыпалась целая туча песку́ и, вдруг, я с ужасом увидел, что вершина камня отделилась от своего места, мелькнула в воздухе и врезалась в противоположную стену. Земля вздрогнула и загудела. Что-то ударило меня по голове и я потерял сознание.
Сколько времени продолжался мой обморок, того сказать я не могу, но, когда я понемногу стал приходить в себя, то ещё не скоро вспомнил всё происшедшее и понял весь ужас моего положения. Я сидел, прислонившись спиной к стене, наполовину засыпанный песком. Было тихо и совершенно темно. Громадный камень, очевидно, закупорил колодезь. От сильного сотрясения берега́ колодца, конечно, обрушились и засыпали камень землёй. Я был заживо погребён, и не было надежды на моё спасение. Томительно жутко проходили часы за часами. Голова у меня болела, в ушах звенело. Я то впадал в забытье, то приходил в сознание, но к постигшему меня несчастью относился с каким-то тупым равнодушием. При всём том, я инстинктивно стал сгребать руками лежавший на мне песок и, через некоторое время, освободил от него ноги и нижнюю часть туловища.
Мне стало легче. Прикосновение к холодной стене успокаивало головную боль. Я принял более удобное положение и погрузился в глубокий сон. Спал я, по всей вероятности, очень долго, так как проснувшись почувствовал себя несколько лучше. А проснулся я вот почему.
Я, совершенно явственно, ощутил, что к моему лбу прикоснулась чья-то рука и чей-то знакомый старческий голос произнёс: «Моли́сь, сын, моли́сь, и я буду за тебя молиться». «По́здно, отец», – сказал я. «Нет, не по́здно», – настойчиво проговорил тот же голос. «По́здно, по́здно», – закричал я с отчаянием и проснулся от собственного голоса. Тогда я стал горячо молиться и плакать. Я молил Бога, чтобы Он не допустил меня умереть в грехах, а дал бы мне возможность пока́яться и испра́вить свою жизнь. Мо-лился я и плакал до тех пор, пока снова не впал в забытье.
Моё пребывание под землёй, при полном отсутствии света и обычной смены дня и ночи, казалось мне бесконечно долгим. Ещё в то время, когда я очнулся после первого обморока, мне стало казаться, что я слышу глухие удары, как будто кто над моей головой роет лопатой землю. Эти звуки становились всё яснее и слышались уже не сверху, а со стороны. При этом слышны были и человеческие голоса. Я понял, что рядом с колодцем, в котором находился я, очень близко роют другой колодец. Эта мысль приводила меня в отчаяние. Итак, думал я, спасать меня никто не думает. Очевидно, считают меня по-гибшим. Таким образом, я был обречён на мучительную смерть от голода, или ещё скорее, от удушья, так как воздух у меня становился всё тяжелее и дышать было трудно. Прошло ещё несколько часов. Я уже задыхался и терял сознание. Между тем, шум в соседнем колодце слышен был всё явственнее. Уже можно было узнать голоса работавших. Вот, Василий Каца́п кричит из колодца наверх: «Гото́во». Вот, его звонкий, высокий тенор выводит церковную песню:
«Вску́ю мя отри́нул еси́ от лица́ Твоего́, Све́те незаходи́мый. И покры́ла мя есть тьма чуждая, окая́нного. Но обрати́ меня к све́ту за́поведей Твои́х. Пути́ моя́ напра́ви, молю́ Тя».
Голос умолк, а я подумал: «Господи, а ведь это про меня поёт верный раб Твой: Ты отринул меня, окаянного, за грехи мои и бросил в этот тёмный колодезь, но молю Тебя, прости меня и выведи на дневной свет, к живым людям, и помоги мне испра́вить мою жизнь».
Между тем, Василий опять закричал «гото́во!» и опять запел:
«Снисше́л еси́ в преиспо́дняя земли́ и сокруши́л еси́ вереи́ ве́чныя, содержа́щыя свя́занныя, Хри-сте́, и тридне́вен, я́ко от ки́та Ио́на, воскре́с еси́ от гро́ба».
При последних словах этой песни послышались удары лопаты в стену, возле которой я лежал. Со стены посыпалась глина, и в мою темницу проник свет, а с ним и свежий воздух. Ещё несколько ударов, и в стене образовалось отверстие, настолько большое, что в него свободно мог пролезть человек.
В отверстии показалась чья-то голова и знакомый голос крикнул:
– Дёмка, а Дёмка: жив ты, аль нет?
– Жив, – простонал я.
Голова исчезла, и тотчас же послышался крик:
– Капито́н, а Капито́н. Дёмка-то жив.
– Правда ли? – крикнули сверху.
– Вот, те, святая Пя́тница ! Ступа́й сюда скоре́ича.
Прошла минута-другая, сильные руки схватили меня под мышки, и я очутился в соседнем колод-це. Дальше я ничего не помню.
Очнулся я у себя на кровати.
Возле меня сидела Матро́нька и тихонько напевала какую-то песенку.
Вскоре пришла и София. От неё узнал я, что из колодца меня вытащили только на третий день по-сле обвала.
Когда мне подали зеркало, то я в нём не узнал себя: голова моя побелела вот так, как вы меня те-перь видите.
Неделю спустя был праздник святого великому́ченика Георгия Победоно́сца.
Я отправился в церковь.
Когда окончилась у́треня, и священник, после первого ча́са , произнёс отпу́ст, я подошёл к ам-во́ну, поклонился до земли своему пастырю, а потом так же поклонился прихожанам и со слезами про-сил у всех прощения за то великое зло, какое я им делал, отравляя молодые души ядом безбожия и неверия.
После этого я исповедался и причастился Св.Таин, а в ближайшие воскресные дни моему примеру последовали и все бывшие безбожники. И с тех пор нет у нас в селе безбожников, да, надеюсь, и не будет, пока я живу на свете и пока в памяти наших селян будет жить происшедший со мной случай».
Дамиан Петрович окончил свой грустный рассказ, и я простился с ним, от души пожелав, чтобы сбылись его надежды на лучшее будущее».
(Печатается по кн.: Сего никто не избежит. (Поучения и рассказы). – Православная библиотека. Б.м. – Б.г., 48 с. (с.19-40))
ФЗаживо погребённый. (Рассказ)
Варшава, 1923 г.
Недавно я встретился в вагоне железной дороги с моим старым приятелем и школьным товари-щем, с которым давно не видался. Ехали мы с ним в одном купе довольно долго, и в пути он рассказал мне следующий случай, характеризующий современную сельскую жизнь:
«Минувшим летом, – рассказывает Ч., – посетил я село В., в котором провёл детство и молодые годы. Было утро. Я сидел один на каменной скамейке церковного пого́ста, в тени громадной старой липы. Всё было здесь по-прежнему. Лишь там, в уголке пого́ста, появилась чья-то могилка под белым каменным крестом и такой же плитой. На плите я прочёл: «Священник Христофор Павлович, 72 лет. Мир праху твоему, пастырь добрый». Я стал вспоминать этого, действительно доброго, пастыря, и тихой грустью повеяло на меня от этих воспоминаний. Много хорошего сделал в приходе о.Христофор, но ещё больше огорчений и неприятностей получил он от здешних прихожан. После своей многотрудной и многопечальной жизни добрый пастырь нашёл себе покой только в могиле, вблизи этого, им же построенного, храма. Тихо вокруг, только в густой листве деревьев какая-то одинокая птичка поёт свою незатейливую, грустную песенку, будто жалуется на свою долю. Но, вот, стукнула калитка, и на погост вошёл селянин. Он снял фуражку, повесил её тут же на калитке, потом три раза перекрестился, как-то подозрительно оглядел меня и стал взбираться на колокольню. Скоро знакомая мелодия колокольного звона пронеслась над селом и отозвалась эхом в соседней роще. Перезвонивши три раза во все колокола, селянин сошёл на землю, подошёл ко мне, поздоровался и сел на скамейке рядом со мною.
Это был человек крепкий и проворный с признаками военной выправки, на вид не старше 40-ка лет, между тем, как его усы и густые вьющиеся волосы на голове были белы́ как у 80-тилетнего старца. Что-то знакомое мне было в его лице, осанке и в движениях.
– Простите, господин, – обратился он ко мне, – не сын ли вы покойного нашего помещика Ч.?
– Да, – говорю, – а вы кто такой?
– Теперь я – церковный староста, а лет 20 назад, по окончании 2-классного училища, служил пис-цом в волостном правлении и не раз бывал с поручениями у вашего отца. Разве вы забыли Дамиана Павлика́?
– А, теперь вспоминаю. Отчего же вы так поседели? Сколько вам лет?
– Я ещё не очень стар: 1-го ноября будет мне 45 лет. А седина – это знак великой милости Божией ко мне, грешному и недостойному. Наказал и вразумил меня Господь, а для того, чтобы я не забыл это-го, Бог дал, что я поседел. Наказал же меня Господь за то, что я был хуже всех зверей и скотов, какие только живут на свете, ибо зверь не отрекается от Бога, Творца и Промысли́теля своего, а я отрёкся от Него и сделался безбожником. Хуже всего то, что я хвали́лся своим безбожием, подобно тому, как, сидя в тюрьме, бесстыдные негодяи-воры и душегу́бы хвалятся друг перед другом своими преступлениями.
По старой дружбе расскажу вам по порядку всё как было.
В 1912 году, по отбы́тии воинской пови́нности, я возвратился домой и женился, а в 1915 г. был вновь призван из запаса на военную службу. Жаль было мне покидать мою жену Софию, добрую, ум-ную и трудолюбивую хозяйку, с малюткой дочерью Матро́нькой, но делать было нечего, и я отправился на фронт. К этому времени командный состав русской армии сильно изменился. Старые офицеры в большинстве выбыли из строя, а на их место появилось много новых, преимущественно, из сельских учителей и мелких чиновников, людей малообразованных, на́скоро прошедших курс ю́нкерского училища и произведённых в пра́порщики.
Почти все они были безбожники, или старались каза́ться такими, для того, чтобы их считали учё-ными и очень умными. Такая уже тогда мо́да пошла, да и вообще, чем человек глупе́е, тем больше ему хо́чется, чтобы его счита́ли умным. Я это и по себе знаю, потому что и я был таким. Такие офицеры ста-рались угождать солдатам и, конечно, не пользовались их уважением: прийдёт, бывало, такой «учёный» прапорщик в землянку к солдатам и говорит им, что Бога нет, что Его попы́ выдумали для своей коры́сти, что никакого Иисуса Христа тоже никогда не было и проч., а солдаты слушают всю эту чепуху, раскрывши рты, и гого́чут, когда «учёный» кощу́нствует и грубо издевается над святынями. Потом эти же солдаты, рассеявшись по сёлам и деревням, изображают из себя таких же учёных и, таким образом, разносят заразу безверия.
В нашей роте таким проповедником был прапорщик Мясников, уже не молодой, из приказчиков, человек без стыда и совести. Стыдно мне признаться, но должен сказать, что, по возвращении в 1918 году домой в село, я стал подража́ть Мясникову. Был я уже тогда фельдфебелем, имел четыре георгиев-ских креста за храбрость и держал себя с достоинством.
В церковь я ходил только потому, что боялся жены, которая была очень на́божна и за про́пуски богослуже́ния меня брани́ла. Но зато в церкви стоял я, опираясь об стену или заложи́вши за спину ле-вую руку с фуражкой, а правой и́зредка и небре́жно пома́хивал между верхними пуговицами мундира, как это делали у нас в полку офицеры.
После богослужения я выходил на церковный погост, закуривал папиросу, меня окружали прихо-жане, и я вступал с ними в разговор, высмеивая проповедь священника и подшучивая над религиозны-ми обрядами. Вскоре, однако, я заметил, что старшие прихожане избегают меня, тогда как молодые, сто́я и́здали, с жадностью прислушиваются к тому, что я говорю. Тогда я занялся молодёжью и здесь нашёл себе почтительных и доверчивых слушателей. О чём я с ними бесдовал, ка́к издевался над рели-гией и святынями, того повторять не стану: страшно мне становится при одном воспоминании об этом, и удивляюсь я, что гром небесный не поразил меня, и земля не поглотила меня. Воистину, велико́ дол-готерпение и милосердие Божие к грешникам.
Своего священника, этого доброго и кроткого старца, я возненавидел, а за что́, – того и сам не знаю, вероятно, за то, что его все любили и уважали. Впрочем, я объяснял это науще́нием диавола, так как покойный о.Христофор не сделал мне ничего худо́го , а я его один раз, и то так, ни за что́, ни про что́, сду́ру, очень обидел.
Это было поздней осенью.
Стою́ это я у себя во дворе, под навесом, вдруг вижу идёт по улице о.Христофор. Когда он поров-нялся с моими воротами, я взял да и спустил с цепи собаку. А пёс был чистый зверь: чужой не подходи. Залаял он и полетел прямо на священника. Я уже было и сам испугался: думал, изорвёт в клочки стари-ка. Но тут случилось нечто такое, чего я до сих пор понять не могу. У батюшки была в руках длинная палка, но он не поднял её, чтобы защищаться, а, остановившись, оперся на неё и, спокойно глядя на со-баку, сказал: «Ну, чего тебе, глупенький?» Пёс понюхал палку и одежду священника, потом завизжал, как-будто застыдился чего-то, возвратился во двор, залез в свою будку и уже не выходил оттуда до ве-чера. Признаю́сь, стало мне как-то не по себе. Как же так, думал я: фельдфебель, георгиевский кавалер, и, вдруг, такое мальчишество, такая хулиганская выходка. Очевидно, бес не на шутку овладел мной.
Между тем, последствия моего пагубного влияния на молодёжь стали обнаруживаться. Молодые люди, проходя мимо церкви, не снимали шапки и не крестились, а при встрече со священником отвора-чивались от него и делали вид, что не замечают его. В церковь стали ходить реже, а если и приходили, то становились кучкой у дверей, принимали самые непринуждённые позы и во время чтения Св. Еван-гелия, а особенно проповеди, шептались, делали гримасы и обменивались насмешливыми улыбками. В то же время в селе стали учащаться случаи воровства, пьянства, драки и дерзкого неповиновения роди-телям.
Был один неслыханный в нашем селе случай, что сын побил родного отца за то, что тот не давал ему денег на водку. Было тоже, что несколько пьяных парней вломились ночью в дом одного хозяина и потребовали у него денег, которые и получили. За это они сидели два года в тюрьме. Был, наконец, страшный случай: один парень зарубил топором своего отца, за что военный суд приговорил виновного к пожизненной каторге. Всё это делали безбожники. Да и трудно ожидать от безбожника чего-нибудь хорошего, ибо кто не верит в Бога, тот и не боится Бога, а поэтому, может решиться на всякое преступление. Таким образом, действительным виновником всех этих происшествий был я, распространивший в селе безбожие. Я должен был понести наказание за мой тяжкий грех, и час возмездия приближался.
Началось с того, что моя семейная жизнь была разбита. Случилось это следующим образом.
До моей Софии стали доходить стороной слухи о моём поведении. Вначале она этим слухам не верила, так как в её присутствии я никогда не позволял себе выходок против религии, а, наоборот, при-творя́лся набожным. При всём том, жена моя стала относиться ко мне подозрительно, а один раз, по по-воду этих слухов, даже сказала: «Слушай, Дамиа́н. Если бы это была правда, то я прежде всего побила бы тебе голову, а потом бросила бы тебя раз навсегда». Я посмотрел тогда на Софию и понял, что она не шутит. И она доказала это на деле.
Было это на пятой неделе Великого поста, в пятницу. Накануне этого дня брат Софии, живущий в соседнем селе, вёрст восемь отсюда, прислал за ней подво́ду с просьбой чтобы она приехала. София взяла и Матро́ньку и уехала, предполагая вернуться на третий день, т.е. в воскресенье. Однако, случи-лось, что она вернулась на другой же день и застала у меня двух приятелей-безбожников, которые, пользуясь отсутствием хозяйки, зашли ко мне в гости и принесли с собой водку и скоро́мные закуски. И пошёл у нас весёлый пир, посыпались грубые насмешки над религией и над святынями.
Мы уже изрядно выпили и не заметили, что в сенях, за непритворенной дверью, стоит хозяйка и всё слышит.
Вдруг дверь распахнулась и в хату вбежала София.
Не давая нам опомниться, она схватила железную кочергу и беспощадно избила ею сначала гос-тей, а когда те, наконец, выбежали из дома, то принялась за меня и била меня по чём попало до тех пор, пока я не догадался спрятаться под стол. Тогда она бросила кочергу, а сама упала на лавку и громко за-рыдала. Сбежались соседи и всё это видели. Я ушёл из дома, куда глаза глядят, а вернулся только позд-ним вечером. Жены я уже не застал: она забрала часть своих вещей и уехала к брату, сказавши соседям, что уезжает навсегда.
Я остался один, тело моё ныло от побоев, из головы в двух местах сочилась кровь, но всё это было пустяки в сравнении с тем жгучим стыдом, который я испытывал при мысли, что завтра всё село будет знать о случившемся, и все, от ма́ла до вели́ка, будут смеяться надо мной, фельдфе́белем и старым солдатом, участником двенадцати больших боёв и многих мелких стычек. Не враг в честном бою за родину поразил меня штыком или пулей, а баба избила меня кочергой и, как негодную собаку, загнала под стол. Так наказал меня Господь за мою гордыню и безумие, но я не смирился и не раскаялся, а наоборот, я ожесточился, и какое-то неодолимое упрямство овладело мною. Дни проходили один за другим унылые, безотрадные. С рассвета до вечера я хлопотал по хозяйству, работал в поле и в огороде, сам готовил себе пищу. По вечерам нападала на меня тоска, и случалось, что, несмотря на усталость, я долго не мог уснуть, вспоминая семью, а особенно Матро́ньку. Но я решил не поддаваться этому настроению и поста́вить на своём. Так прошла неделя.
На шестой неделе Великого поста посетил мой дом священник, ежегодно обходивший в это время весь приход с молитвой. Я, признаться, не ожидал этого посещения, так как не сомневался, что батюшке известно моё поведение. Убелённый сединами старец-пастырь вошёл ко мне с присущей ему приветливой улыбкой, которая, кажется, всегда светилась в его глазах, за исключением тех случаев, когда, во время молитвы, в этих ясных голубых глазах блестели слёзы.
Батюшка перекрестился на образ, поздоровался со мною, прочитал молитву, потом Евангелие, и дал мне поцеловать крест.
После этого о.Христофор попросил позволения отдохнуть у меня и сел на лавке.
– Давно я видел тебя, Дамиа́н Петрович, – обратился он ко мне, – как поживаешь? Говорят, у тебя с женой неприятность вышла. Очень жаль. А я было радовался, глядя на вашу семейную жизнь, и дру-гим вас в пример ставил. Очень грустно. Из-за чего же вы поссорились?
– Да что тут скрывать, батюшка, – ответил я, – вам уже, конечно, добрые люди всё рассказали. На прошлой неделе жена уехала к своему брату, а ко мне зашли два приятеля, принесли водку, закуску и стали болтать, что кому на язык взбрело. Вдруг, откуда не возьмись, жена влетает в хату, как угоре́лая, хватает вот эту самую кочергу и давай драться. Известно, баба необразованная, вежливого обращения не понимает. Вот и всё тут. А потом собралась да и уехала к своему брату.
Выслушал это батюшка, да и говорит:
– Спасибо, сынок, что говоришь правду, как подобает умному и честному воину. А теперь скажи, голубчик, правда ли, будто ты говорил, что никакого Иисуса Христа никогда на свете не было, что Его выдумали, что чудес и воскресения Христова тоже не было?
Я ответил:
– Что Христа не было – это сказал не я, а другой, а всё остальное действительно я говорил.
– Ну, это всё равно, кто бы ни говорил, – сказал батюшка. – Позволь же и мне сказать несколько слов по этому поводу.
– Говори́те, – ответил я с вызывающей усмешкой и вперёд решил не соглашаться с батюшкой, что́ бы он ни говорил.
– Прежде всего, – сказал батюшка, – если не было Иисуса Христа, то откуда же взялись христиане, Его последователи? А они есть и были с того самого времени, когда жил на земле Иисус Христос. Об этом свидетельствуют не только евангелисты и апостолы, но также и языческие писатели. Апостолы Пётр и Павел приняли мученическую смерть в Риме при императоре Нероне, около 67 года по Рождестве Христове, за то, что проповедывали здесь веру Христову. Тогда уже христиан в Риме было много, и Нерон обвинил их в поджоге Рима. Это не сказка, а историческое событие. Если бы Иисуса Христа не было, то зачем было апостолам проповедывать Его? Не для того ли, чтобы потерпеть за это страдания и смерть, как это в действительности и случилось? Кто пошёл бы за выдуманным Христом? Не забудь, что все события Евангельской истории, ра́вно и чудеса́ Христовы, происходили в Палестине, и всякий, слышавший проповедь апостолов и читавший Евангелие, мог прове́рить на месте, пра́вду ли говорят и пишут ученики Христовы, и, если бы это была не правда, то их уличили бы во лжи. Однако, этого не случилось, хотя у Христа и Его учеников было много враго́в, которые охотно сделали бы это при первой возможности.
Кто говорит, что Иисус Христос – личность не действительная, а вымышленная, тот не знает истории и не знаком с настроением евреев времени земной жизни Иисуса Христа. Евреи тогда, как и раньше, ожидали пришествия Месси́и-Спаси́теля, но представля́ли себе Месси́ю земным могучим героем, царём-завоева́телем, который освободит еврейский народ от римского владычества и даст евреям господство над всеми народами. Поэтому, если бы иудеям нужно было выдумать Мессию-Христа, и если бы Его действительно выдумали, то этот вы́думанный Мессия-Христос был бы совершенно не похож на действи́тельного Христа, на Того, каким Он изображён в Евангелии, кро́ткого и смире́нного сердцем, сказавшего о Себе, что царство Его не от мiра сего́. Евреи потому, главным образом, и не приняли Христа Спасителя, Страдальца за грехи мiра, что Он был не таки́м, какого они ждали и жела́ли.
Итак, Иисус Христос – лицо не выдуманное, а действительное, историческое. Нужно быть боль-шим невеждой и весьма не умным человеком, чтобы утверждать, будто Иисуса Христа вовсе не было.
Но возвратимся к чудесам Христовым. Я уже сказал, что их-то тоже нельзя было выдумать. Возь-мём любое из этих чудес, ну, вот, хоть воскрешение Лазаря. Дело происходит в Вифа́нии, вблизи Иеру-сали́ма, где Лазарь, по-видимому, был изве́стен и пользовался уважением, так как мно́гие из иудеев пришли к сёстрам Лазаря, Марфе и Марии, чтобы утешить их в печали (Ин.11,19) . Те́ло Лазаря уже че-тыре дня лежало во гробе и разложи́лось. Несмотря на это, когда был отвален камень, то, по слову Спа-сителя, мёртвый ожи́л и вышел из пещеры. Из дальнейшего повествования евангелиста Иоанна видно, что в Иерусали́ме стало изве́стно о воскрешении Лазаря, так как за шесть дней до Пасхи в Вифа́нию пришли многие из иудеев, чтобы ви́деть воскресшего Лазаря (Ин.12,9) , а первосвященники постанови-ли убить Иисуса Христа (Ин.11,53) , а также Лазаря (Ин.12,10) .
Теперь рассуди хорошенько: мог ли писать всё это апостол Иоанн и другие евангелисты в своих Евангелиях, если бы это было неправда? Ведь в то время, когда писалось это, наверное, жили ещё люди, которые зна́ли Лазаря и его сестёр и, если бы описанное необыкновенное событие было вымышлено, они всем рассказали бы об этом, и никто не стал бы верить апостолам и слушать их проповедь, а в таком случае не было бы и последователей Христа, т.е. христиан. То же самое нужно сказать и о других чудесах Иисуса Христа, каковы, например: исцеление слуги со́тника в Капернауме, или воскрешение дочери Иаи́ра, нача́льника синаго́ги, и проч. Как со́тник, начальник римского гарнизона, так и нача́льник синаго́ги, были слишком изве́стны, чтобы можно было говорить и писать о них небылицы; а если это говори́лось и писа́лось, да при том, не было опровергнуто врагами Иисуса Христа и Его апостолов, то, стало быть, это действительно было.
Теперь перейдём к величайшему чуду Иисуса Христа – Его славному воскресению из мёртвых.
Что ты думаешь об этом чуде, Дамиан Петрович? – спросил батюшка.
– А что мне думать, – ответил я, – разве может мёртвый человек воскреснуть?
– Обыкновенный человек, конечно, воскреснуть не может, но не забывай, что Иисус Христос не был обыкновенный человек, а Богочеловек, т.е. воплоти́вшийся и ставший человеком Бог, и воскрес Он силою Своего Божества́. Однако, если по-твоему, Он был то́лько человек, то откуда же верование христиан в воскресе́ние Его из мёртвых?
– А кто это знает, – ответил я, равнодушно пожимая плечами. – В Евангелии написано так, а на деле могло быть иначе. Одни говорят, что Он вовсе не умирал, а только был в обмороке, а в холодной пещере очнулся, встал и вышел оттуда. Другие говорят, что стража у гроба заснула, и в это время уче-ники Христовы взяли и унесли Его тело, а потом распустили слух, будто их Учитель воскрес из мёрт-вых. Так говорят, а как было в действительности, того я не знаю, потому что при этом не был, – заклю-чил я, смеясь и закуривая папиросу.
Я заранее торжествовал свою победу над священником, в уверенности, что он не сможет доказать действительности события воскресения Христова. Однако, о.Христофор посмотрел на меня с каким-то сожалением, покачал головой и сказал:
– Оба эти предположения – сущий вздор.
Начнём с первого.
Выходит, что Иисус Христос, этот, по-твоему, обыкнове́нный человек, измученный страданиями предшествующей ночи и дня, а потом распятый на кресте между двумя разбойниками, впал в обморок. Воины, присланные Пилатом, чтобы переби́ть го́лени распятым и тем уско́рить их смерть, сделали это обоим разбойникам, у которых нашли какие-то признаки жизни, но не сделали этого Иисусу Христу, у Которого никаки́х признаков жизни не нашли. Но один из воинов, по всей вероятности для того, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно смерти Иисуса Христа, копьём пронзи́л Ему рёбра. Иосиф и Никодим сняли с креста тело Христово, помазали его ароматными веществами, завернули в погребальные пелены и положили в пещере, а вход в пещеру закрыли камнем, настолько больши́м, что несколько женщин-мироно́сиц не в силах были отвалить его (Мк.16,3) .
Оказывается, однако, что и воины, осматривавшие на кресте тело Христово, и Никодим с Иоси-фом, помазывавшие его ароматами, все они ошиблись: Иисус Христос, несмотря на поте́рю кро́ви, на искале́ченные руки и ноги, а также на смерте́льную рану в боку от копья, был не только жив, но здоров и силён настолько, что, освободившись без посторонней помощи от погребальных пелен, и, как оказа-лось потом, аккура́тно сложи́вши их, отвалил камень и вышел из пещеры на тре́тий день после Своего погребе́ния. Это было бы чудо едва ли меньшее, чем описанное в Евангелии воскресе́ние Иисуса Хри-ста из мёртвых, и, во всяком случае, для человека обыкнове́нного, каким, по-твоему, был Иисус Хри-стос, – совершенно невозмо́жное.
Не забудем тоже, что гроб стерегли́ вооружённые солдаты. Что же они делали в это время?
И зачем выдумывать этот вздор?
Не проще ли признать, что Иисус Христос, Сын Божий и Бог, силою Своего Божества́ воскре́с из мёртвых?
Но безбожник выду́мывает какую угодно бессмыслицу, лишь бы не призна́ть Божества Иисуса Христа.
Священник задумался на минуту, а потом сказал:
– Человек я простой, сельский, и ваших военных порядков не знаю. Скажи мне, пожалуйста, Да-миа́н Петрович, случалось ли тебе нести такой караул, где ты был не один, а человек 25 солдат и с вами офицер?
– Конечно, случалось, – ответил я, – это бывает.
– А в каких случаях это бывает? – спросил батюшка.
– Это бывает тогда, – ответил я, – когда требуется уси́ленная охрана. Вот, например, когда прихо-дится караулить место, где хранятся взрывчатые вещества, ну, пороховой погреб, арсенал, что ли. Слу-чается, что целая рота несёт такой караул. Там уж не зевай, смотри в о́ба.
– А почему так строго охраняются эти места? – продолжал спрашивать о.Христофор.
– Да очень просто, – говорю, – потому что злоумышленники могут взорвать погреб и наделать большой беды.
– Я думаю, – заметил священник, – что там офицер и солдаты могут, вот э́так, прилечь себе, да и засну́ть немножко. Ведь надо же отдохну́ть бедному солдатику?
Я рассмеялся.
– Да что вы, – говорю, – батюшка, Господь с вами. Слыханное ли это дело? Вы не знаете военной службы. Это совершенно невозможно. За это бы под суд всех, да в арестантские роты, а в военное время – расстрел. Да и как тут засну́ть? Ведь караул проверя́ют и каждые два часа сменя́ют. Нет, батюшка, это вы по-своему, по-деревенски так рассуждаете: «надо, мол, отдохнуть бедному солдатику». Вишь, что выдумали.
– Да, ведь, это не я выдумал, а безбожники, – заметил о.Христофор. – Видно и они рассуждают по-деревенски.
Я только тут сообразил, что попался, но было уже поздно.
Батюшка продолжал:
– Надо тебе знать, что для иудейских первосвященников, священников и всех этих книжников весть о воскресе́нии Господа Иисуса была страшне́е, чем взрыв порохового погреба, ибо они боялись потерять свою власть и своё влияние на народ. Поэтому они приняли все меры, какими наде́ялись вос-препя́тствовать э́тому собы́тию. У Гроба Господня был поставлен караул из 30-ти солдат под началь-ством со́тника, т.е., по-нашему, капитана.
О том, чтобы воины засну́ли на карауле, не могло быть и речи, так как это были римские солдаты, а в римских войсках дисциплина была чрезвычайно строгая. Кроме того, римским солдатам в высокой мере были присущи сознание до́лга и понятие о воинской че́сти. Для примера расскажу следующий случай.
Около времени земной жизни Господа Иисуса Христа в Италии произошло страшное извержение вулкана Везу́вия, причём были сначала засыпаны пеплом, а потом залиты жидкой грязью и, наконец, сверху раскалённой лавой два города: Геркуланум и Помпея, лежавшие у подошвы горы. Случилось это ночью, однако, большинство жителей успели спастись, а погибли только немногие.
В половине прошлого столетия на месте погибших городов были произведены раскопки, и, вот, у городских ворот Помпеи был найден окаменевший труп часово́го солдата в стоя́чем положении. Оче-видно, городские власти забыли снять караул, а солдат не захотел самовольно покинуть свой пост и по-гиб, хотя имел полную возможность спастись бегством.
Таковы были солдаты, стоявшие на карауле у Гроба Господня.
Смерти они не боялись, но то, что случилось перед их глазами, было явлением сверхъестествен-ным и привело в ужас этих бесстрашных людей.
Перед рассветом дня, первого после субботы, земля вздрогнула от сильного подземного удара, и от двери гроба, запечатанной печатью первосвященника, засиял све́т настолько я́ркий, что глаз челове-ческий не в силах был его вынести. Поражённые этим све́том, солдаты упали на землю, а когда не-сколько пришли в себя, то увидели ангела, который могучей рукой отбросил от двери Гроба камень и победоносно сел на нём. Вид ангела был, как молния, а одежды белы, как снег.
Объятые ужасом, солдаты побежа́ли к первосвященникам и рассказа́ли о случившемся.
Первосвященники и старейшины иудейские до того растерялись, что не могли выдумать ничего лучшего, как уговорить солдат, чтобы те распространяли в городе нелепую ба́сню, будто ученики Хри-стовы, пользуясь сном караульных солдат, унесли тело своего Учителя. За это солдатам дали денег и обещали безнаказанность за самовольное оставление ими поста (Матф.28:11-15) . Солдаты, действи-тельно, не были наказаны и говорили в городе так, как научили их первосвященники, хотя неле́пость их рассказа была очевидна.
В самом деле: если солдаты спа́ли, то не могли видеть, как ученики Христа унесли Его тело.
Если же ви́дели, то, стало быть, не спали, а в таком случае, почему они не помеша́ли ученикам сделать это?
Как могли решиться ученики, эти ро́бкие мирные рыбаки, подойти ко Гробу, когда они зна́ли, что там находится вооружённая стра́жа?
Зачем понадобилось ученикам уносить мёртвое тело? Разве могли они этим доказать, кому бы то ни было, факт воскресения Христа из мёртвых? Ниско́лько: исчезнове́ние те́ла Христова из пещеры ещё не доказывало, что Христос воскре́с.
Сами апостолы не только не́ верили этому, пока не уви́дели воскре́сшего Спаси́теля, но даже не верили тем, из своей среды, которые ви́дели Его воскресшим.
По воскресе́нии Своём из мёртвых, Господь Иисус Христос мно́го раз являлся Своим ученикам и, наконец, на их глазах вознёсся на небо.
Таким образом, и́стина воскресе́ния Христова не подлежит никакому сомнению.
О.Христофор замолчал.
Молчал и я, удивлённый всем тем, что говорил батюшка, и что мне самому никогда не приходило в голову.
Наконец, о.Христофор спросил:
– Ну, Дамиа́н Петрович, что же ты теперь скажешь о чудеса́х Господа Иисуса Христа и о воскре-се́нии Его из мёртвых? Имеешь ли ты что-нибудь возразить на то, что я сказал?
Возразить священнику я, конечно, ничего не мог, так как чувствовал, что он пра́в, но и признать себя побеждённым не позволяло мне самолюбие.
Я подумал и ответил:
– Вы, батюшка, человек в своём деле учёный и говорить умеете лучше, чем я, оттого и выходит, что вы пра́вы, а послушаешь иного безбожника, тоже учёного, который говорит противное , то, кажет-ся, что и он прав. Вот и не знаешь, кому верить.
– В том-то и вся беда, – сказал священник, – что вы верите всякому проходимцу, который выдаёт себя за учёного и болтает всякий вздор. Знай же, Дамиа́н Петрович, что величайшие учёные люди, ко-торых называют «светилами науки», были верующие.
Кроме того, серьёзный, мыслящий человек, хотя бы и не верующий, но че́стный, в таких случаях должен сказать то, что нехотя сказал ты: «Не знаю», – и только потому, что в истинах веры умный и че́стный человек может только сомневаться, а решительно отрицать их, – это уже, извини, не умно.
Почём ты, например, знаешь, что Бога нет? Ну-ка попробуй доказать это.
Я ответил:
– Если бы Он был, то Его бы видели.
Священник возразил:
– В мiре есть гораздо больше неви́димого, чем видимого. Вида́л ли, например, кто-нибудь элек-три́чество, от которого происходит молния, и которым в городах движутся трамваи? А во́здух, которым ты дышишь, вида́л ты когда-нибудь?
Но об этом поговорим в другой раз, а теперь скажу я тебе, сынок, вот что: проси́ у Бога ве́ры, и я буду просить за тебя. И озари́т тебя Господь Своею всесильною благодатию, и будешь ты верить и зна́ть так, как будто видел все эти чудеса Христовы собственными глазами.
Да ещё скажу тебе, как родной отец: брось ты это своё пустословие, не соблазня́й мла́дших. Вспомни, что на Страшном Суде мы будем отвечать перед Богом за всякое пустое слово, а за соблазн особенно строго накажет Господь. Помни тоже, что чем до́льше терпит Господь грехам нашим, тем строже потом накажет.
Ещё дам тебе отеческий совет. Осталось несколько дней до Св.Пасхи, зайди в церковь, исповедуйся и причастись Св.Таин Христовых. Сделай это, сын мой, прошу тебя, для меня сделай. Боюсь я за тебя.
Священник ушёл. Проводив его до ворот, я долго стоял во дворе и смотрел ему вслед, а, когда он скрылся из вида, меня охватила непонятная тоска одиночества. Я почувствовал, что этот старец-священник был единственный во всём мiре человек, жела́вший мне добра́ так, как может желать добра только отец своему сы́ну.
Но тотчас же в душе у меня зашевелилось другое чувство, недоброе. Стало мне досадно, что я не смог ничего возразить священнику, и я вспомнил то пренебреже́ние, с каким относились к духовенству офицеры моего полка, особенно в последнее время. Что сказал бы на это прапорщик Мясников? «На-ка́ркал старый во́рон. Тоже в советчики ле́зет. Вздумал пугать меня такими бабьими сказками, как Страшный Суд. Не́што, и в самом деле он будет? – Ну, какой там Суд? По́мер человек, зарыли его в землю, и делу конец».
Успокоивши себя такими размышлениями, я принялся за хозяйственные работы и скоро забыл священника.
На Страстно́й в церкви я не был и решил на Пасху тоже не пойти. К исповеди, конечно, тоже не пошёл.
Страстна́я неделя прошла в хозяйственных хлопотах. Наступила суббота – канун Пасхи.
Покончив с приготовлениями к празднику, я сел отдохнуть под навесом, на лавочке. Смеркалось. Послышался звон в один колокол, и в церковь стали сходиться люди для чтения и слушания Дея́ний апо́столов. Я вспомнил своё детство и раннюю молодость, когда и я в этот вечер с ра́достью спешил в церковь, чтобы там провести святую ночь и принять участие в чтении. Сладко заныло моё сердце от этих воспоминаний. В моей памяти вставали один за другим лучшие дни моей жизни.
А время шло незаметно.
Вот, ударили во все колокола. Это начался кре́стный ход вокруг церкви. В тихом воздухе отчётливо слышится пение хора: «Воскресе́ние Твое́, Христе́ Спа́се, а́нгели пою́т на небеси́...»
Я посмотрел на небо. Плеяды стояли по самой середине неба. Над юго-западным горизонтом вид-нелся Орион. Была полночь. На улицах царила глубокая тишина: все, кто только мог, пошли в церковь. Я знал, что теперь церковь переполнена молящимися. На всех лицах радость. На многократно повторя-емое приветствие священника: «Христо́с воскре́се» – все, как один, дружно и радостно отвечают: «Вои́стину воскре́се».
«Действительно-ли воскре́с Христос?» – мелькнуло в моём уме.
«Конечно, воскре́с», – ответил на это какой-то внутренний голос.
«Так что же ты не идёшь в церковь, чтобы разделить о́бщую ра́дость?»
Но тут же какой-то другой голос ответил: «Попро́буй, пойди́: засмею́т товарищи. Нет, уж держись одного́».
Между тем, рассветало. Постепенно побледнели и погасли на небе звёзды, лишь на востоке одна, красуясь и словно радуясь, горела утренняя заря́. Какое-то одинокое, косматое облако, грязного цвета, надвинулось на красавицу зо́рьку и закрыло её, но, вслед за тем, само загорелось багровым огнём и медленно растаяло в лучах восходящего со́лнца. Не знаю, почему, в эту минуту пришли мне на память слова священника: «Озари́т тебя Господь Своею всесильною благодатью, и будешь ты верить и зна́ть так, как будто видел все эти чудеса Христовы собственными глазами».
Но вот зазвонили во все колокола. Это начался крестный ход вокруг церкви, для освяще́ния пас-хальных яств. Скоро из церкви повалит народ, и сидеть дальше во дворе мне не приходилось, а потому я пошёл в хату.
Невыразимая тоска одиночества охватила меня, когда я вошёл в своё пустое жилище. Я вспомнил прошлые годы, когда, в это время, из церкви приходила Софи́я с Матро́нькой, приносила освящённые сне́ди, мы христо́совались и садились за стол, оживлённые и радостные. И я, старый солдат с железны-ми нервами, закалёнными в ураганном огне сражений, и видавший смерть тысячу раз, – я заплакал, как дитя, от этих воспоминаний.
Когда этот порыв прошёл, меня взяла досада на самого себя.
«Это что ещё за глупости? Фельдфебедь Павлюк, герой, известный самому Брусилову, раскис, как старая баба!»
Я закурил папиросу, разделся и лёг спать.
Ровно в десять часов разбудили меня приятели, пришедшие навестить меня. Их было четверо и, в том числе, Капито́н Шуля́к, бывший младший у́нтер-офице́р сапёрной роты. Каждый принёс заку́сок и обильную выпивку. После первой рюмки Капито́н сказал:
– Слушайте, товарищи! Пока го́ловы наши свежи́, обсу́дим сообща́ важное дело.
Все мы близкие соседи, и все мы терпим одно большое неудобство: нет у нас, поблизости, колод-ца, и воду мы должны возить версты́ за́ две. У меня огород большой, примыкает к улице и находится между вашими усадьбами. Вот, я выделю из своего огорода несколько квадратных саженей, и на нём сообща́ выроем колодец, для общего пользования.
Другие нам тоже помогут и будет всем хорошо.
Предложение было принято, и было решено на следующей неделе приступить к работе.
После этого началась попо́йка. Три дня праздников прошли в пьяном угаре. Было тут немало пу-стословия, шуток и насмешек над священными лицами и предметами.
Всё это я вспоминаю теперь, со стыдом и страхом.
Наконец, светлая неделя прошла, а на следующей неделе, во вторник, мы принялись рыть коло-дезь.
К нам присоединился ещё один сосед, Василий Каца́п, тоже сапёр, прибывший в наше село с большевицкими войсками в 1920 году и оставшийся у нас по болезни. Его прозвали «Пя́тницей» за то, что он, когда божи́тся, то для чего-то поминает Пя́тницу. Это человек хороший, верующий и любитель церковного пения.
Работа пошла успешно. В первый день было вырыто семь метров. Каждый из нас, по очереди, спускался в коло́дезь, копал и землю складывал в уша́т, который посредством во́рота поднимался наверх на крепком канате.
На глубине девяти метров начался слой твёрдого песку́, толщиной в шесть метров, а дальше по-шёл дикий сугли́нок.
В песчаном слое оказался громадный камень, который остался в стене и лишь небольшим горбом выставлялся наружу. Насколько глубоко сидел камень в стене, мы не поинтересовались узнать, и про-должали углублять колодезь.
В пятницу утром пришла очередь спуститься в колодезь Василию Каца́пу. Он, по своему обыкно-вению, повернулся лицом к церкви, снял фуражку и трижды перекрестился. Это вызвало обычные насмешки товарищей, но Василий не обратил на них никакого внимания. Он поплевал на руки, схватился за канат, и его спустили в колодезь.
Часа через два Василия вытащили, и настала моя очередь.
«А ты что-же не кре́стишься?» – спросил меня шутя один из соседей. Я ответил на это грубой и неприличной насмешкой над Св.Крестом, и меня спустили в колодезь. Было уже выкопано метров на пять глубже основания камня. Первый ушат с глиной, весом пудов не менее шести, пошёл вверх и, по-качнувшись, ударился о горб камня, отчего вниз посыпался песок. То же случилось со вторым и треть-им ушатом. Я заметил, что вокруг камня образовалась щель и очертания камня ясно обозначились, чего прежде не было. Камень имел около трёх метров высоты и в средней части имел такую же ширину. У основания был он значительно у́же и, как бы стоял на твёрдом слое суглинка, а вершина его закан-чиввалась остриём.
Меня охватило тревожное предчувствие: как бы этот стопудовый камешек не вздумал свалиться вниз. Тогда капу́т мне, разда́вит, как му́ху. Но думать было некогда: пустой уша́т был уже возле меня и мне кричали сверху: «Подава́й». Я быстро наполнил ушат глиной и крикнул наверх: «Есть».
«Живе́й, ребята!» – крикнул Капито́н.
Во́рот завертелся быстрее обыкновенного, уша́т полетел вверх и с размаху ударил в камень. Отту-да посыпалась целая туча песку́ и, вдруг, я с ужасом увидел, что вершина камня отделилась от своего места, мелькнула в воздухе и врезалась в противоположную стену. Земля вздрогнула и загудела. Что-то ударило меня по голове и я потерял сознание.
Сколько времени продолжался мой обморок, того сказать я не могу, но, когда я понемногу стал приходить в себя, то ещё не скоро вспомнил всё происшедшее и понял весь ужас моего положения. Я сидел, прислонившись спиной к стене, наполовину засыпанный песком. Было тихо и совершенно темно. Громадный камень, очевидно, закупорил колодезь. От сильного сотрясения берега́ колодца, конечно, обрушились и засыпали камень землёй. Я был заживо погребён, и не было надежды на моё спасение. Томительно жутко проходили часы за часами. Голова у меня болела, в ушах звенело. Я то впадал в забытье, то приходил в сознание, но к постигшему меня несчастью относился с каким-то тупым равнодушием. При всём том, я инстинктивно стал сгребать руками лежавший на мне песок и, через некоторое время, освободил от него ноги и нижнюю часть туловища.
Мне стало легче. Прикосновение к холодной стене успокаивало головную боль. Я принял более удобное положение и погрузился в глубокий сон. Спал я, по всей вероятности, очень долго, так как проснувшись почувствовал себя несколько лучше. А проснулся я вот почему.
Я, совершенно явственно, ощутил, что к моему лбу прикоснулась чья-то рука и чей-то знакомый старческий голос произнёс: «Моли́сь, сын, моли́сь, и я буду за тебя молиться». «По́здно, отец», – сказал я. «Нет, не по́здно», – настойчиво проговорил тот же голос. «По́здно, по́здно», – закричал я с отчаянием и проснулся от собственного голоса. Тогда я стал горячо молиться и плакать. Я молил Бога, чтобы Он не допустил меня умереть в грехах, а дал бы мне возможность пока́яться и испра́вить свою жизнь. Мо-лился я и плакал до тех пор, пока снова не впал в забытье.
Моё пребывание под землёй, при полном отсутствии света и обычной смены дня и ночи, казалось мне бесконечно долгим. Ещё в то время, когда я очнулся после первого обморока, мне стало казаться, что я слышу глухие удары, как будто кто над моей головой роет лопатой землю. Эти звуки становились всё яснее и слышались уже не сверху, а со стороны. При этом слышны были и человеческие голоса. Я понял, что рядом с колодцем, в котором находился я, очень близко роют другой колодец. Эта мысль приводила меня в отчаяние. Итак, думал я, спасать меня никто не думает. Очевидно, считают меня по-гибшим. Таким образом, я был обречён на мучительную смерть от голода, или ещё скорее, от удушья, так как воздух у меня становился всё тяжелее и дышать было трудно. Прошло ещё несколько часов. Я уже задыхался и терял сознание. Между тем, шум в соседнем колодце слышен был всё явственнее. Уже можно было узнать голоса работавших. Вот, Василий Каца́п кричит из колодца наверх: «Гото́во». Вот, его звонкий, высокий тенор выводит церковную песню:
«Вску́ю мя отри́нул еси́ от лица́ Твоего́, Све́те незаходи́мый. И покры́ла мя есть тьма чуждая, окая́нного. Но обрати́ меня к све́ту за́поведей Твои́х. Пути́ моя́ напра́ви, молю́ Тя».
Голос умолк, а я подумал: «Господи, а ведь это про меня поёт верный раб Твой: Ты отринул меня, окаянного, за грехи мои и бросил в этот тёмный колодезь, но молю Тебя, прости меня и выведи на дневной свет, к живым людям, и помоги мне испра́вить мою жизнь».
Между тем, Василий опять закричал «гото́во!» и опять запел:
«Снисше́л еси́ в преиспо́дняя земли́ и сокруши́л еси́ вереи́ ве́чныя, содержа́щыя свя́занныя, Хри-сте́, и тридне́вен, я́ко от ки́та Ио́на, воскре́с еси́ от гро́ба».
При последних словах этой песни послышались удары лопаты в стену, возле которой я лежал. Со стены посыпалась глина, и в мою темницу проник свет, а с ним и свежий воздух. Ещё несколько ударов, и в стене образовалось отверстие, настолько большое, что в него свободно мог пролезть человек.
В отверстии показалась чья-то голова и знакомый голос крикнул:
– Дёмка, а Дёмка: жив ты, аль нет?
– Жив, – простонал я.
Голова исчезла, и тотчас же послышался крик:
– Капито́н, а Капито́н. Дёмка-то жив.
– Правда ли? – крикнули сверху.
– Вот, те, святая Пя́тница ! Ступа́й сюда скоре́ича.
Прошла минута-другая, сильные руки схватили меня под мышки, и я очутился в соседнем колод-це. Дальше я ничего не помню.
Очнулся я у себя на кровати.
Возле меня сидела Матро́нька и тихонько напевала какую-то песенку.
Вскоре пришла и София. От неё узнал я, что из колодца меня вытащили только на третий день по-сле обвала.
Когда мне подали зеркало, то я в нём не узнал себя: голова моя побелела вот так, как вы меня те-перь видите.
Неделю спустя был праздник святого великому́ченика Георгия Победоно́сца.
Я отправился в церковь.
Когда окончилась у́треня, и священник, после первого ча́са , произнёс отпу́ст, я подошёл к ам-во́ну, поклонился до земли своему пастырю, а потом так же поклонился прихожанам и со слезами про-сил у всех прощения за то великое зло, какое я им делал, отравляя молодые души ядом безбожия и неверия.
После этого я исповедался и причастился Св.Таин, а в ближайшие воскресные дни моему примеру последовали и все бывшие безбожники. И с тех пор нет у нас в селе безбожников, да, надеюсь, и не будет, пока я живу на свете и пока в памяти наших селян будет жить происшедший со мной случай».
Дамиан Петрович окончил свой грустный рассказ, и я простился с ним, от души пожелав, чтобы сбылись его надежды на лучшее будущее».
(Печатается по кн.: Сего никто не избежит. (Поучения и рассказы). – Православная библиотека. Б.м. – Б.г., 48 с. (с.19-40))
- Доктор Жеваго
- 30 мая, 2012 - 21:58